мЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПСИХОАНАЛИЗА 
Interdisciplinary problemS OF Psychoanalysis


Филатов Ф.Р.


Герменевтика психоаналитического процесса.

Труд и искусство понимания


Аннотация. Автор рассматривает психоанализ как определенный тип герменевтики, обеспечивающий сущностное единство теории, исследовательской методологии и психотерапевтической практики. Интерпретация в психоанализе не является сугубо технической проблемой, затрагивающей специальные нюансы работы психоаналитика. Это инструмент познания и конструирования психической реальности, позволивший переопределить базисные отношения между сознанием и бессознательным, смыслом и нонсенсом, познающим и познаваемым; одновременно это особое средство общения аналитика и его пациента. В статье проблемы психоаналитической герменевтики анализируются в свете идей выдающихся философов XX в. – П. Рикера, А. Лоренцера, М. Фуко, Ж. Делеза. Автор соотносит логику фактов, обоснованную Л. Витгенштейном, и логику парадоксов, предложенную Ж. Делезом, что позволяет логически обосновать разграничение эмпирического факта в медицине и бессознательного смысла в психоанализе. Также автор обсуждает проблему понимания в психоаналитической терапии и ограничения так называемой редуктивной интерпретации.


Ключевые слова: герменевтика, интерпретация, символ, смысл, парадокс, нонсенс, объяснение и понимание, редуктивная интерпретация


Filatov Ph.R. 


Hermeneutics of the psychoanalytic process. Labor and art of understanding


Abstract. The author considers psychoanalysis as a particular type of hermeneutics, which provides the essential unity of theory, research methodology and psychotherapeutic practice. Interpretation in psychoanalysis isn’t a purely technical problem connecting with special nuances of the psychoanalyst’s work. It’s a tool of cognition and construction of psychic reality, allowed to redefine the basic relationship between consciousness and unconsciousness, sense and nonsense, researcher and object of research; at the same time it’s a special mean for communication between analyst and his patient. The author analyzes the problems of psychoanalytic hermeneutics in the context of Western postmodern philosophy (P. Ricoeur, A. Lorentser, M. Foucault, G. Deleuze). The author compares the logic of facts substantiated by L. Wittgenstein with logic of paradoxes proposed by G. Deleuze; it allows justifying logically the distinction of empirical fact in medicine and unconscious meaning in psychoanalysis. The author also considers the problem of comprehension in psychoanalytic therapy and limits of so-called reductive interpretation.


Keywords: hermeneutics, interpretation, symbol, meaning, paradox, nonsense, explanation and comprehension, reductive interpretation.


Эту статью я хочу начать с тезиса о том, что психоанализ являет собой редкий в истории психологического знания пример сущностного и неразрывного единства теории, методологии и психотерапевтической практики. Герменевтика как базисная форма психоаналитической методологии непосредственно проистекает из существа фрейдовской доктрины и, беря исток от самоанализа Зигмунда Фрейда [6], вновь и вновь воплощается в повседневной практике того или иного психоаналитика в виде строго выверенной техники. В связи с этим вспоминается замечание Альфреда Лоренцера [9] о том, что патриархи и еретики, ортодоксы и диссиденты психоанализа при всех разногласиях в концепциях и объяснительных принципах в целом придерживались сходных взглядов относительно технических аспектов терапии, ее регламента, дидактической модели и толковательного метода как необходимой основы. Сколь масштабными ни были предлагаемые новации, существо метода не затрагивалось ими – он оставался аналитическим, герменевтическим, независимо от предмета, к которому прилагался, и широты выбранного подхода. 

Едва ли отыщется альтернативная школа психологической мысли и практики, в которой конструирование теории так органично влекло бы за собой преобразование, развитие и углубление методологии. Чаще уже сложившаяся психологическая доктрина оказывалась в позиции реципиента, а ее творцы прибегали к явным или косвенным заимствованиям из сопредельных научных дисциплин или философских учений. Так, основатели бихевиоризма, стремясь создать объективную психологию, фактически переняли исследовательские принципы русской физиологической школы и, попутно утратив психическое, оперировали конструктами павловской теории условных рефлексов, а собственные эксперименты моделировали по аналогии с биологическими опытами на лабораторных крысах. В свою очередь, представители гуманистической и экзистенциальной традиции обратились к феноменологии Э. Гуссерля, в частности, взяв на вооружение предложенный им принцип феноменологической редукции [10, 14]. 

После того, как в конце XIX века интроспекция была провозглашена единственным собственно психологическим методом, а затем в качестве такового оказалась последовательно развенчана, в развитии психологии наметилась методологическая дихотомия. Исследователи психической реальности ориентировались либо на естественнонаучные стандарты с обязательным преобладанием внешнего наблюдения и эксперимента (как в физиологии), либо, признавая экспериментальный метод неприменимым, избирали в качестве основы определенный тип философского осмысления проблемы, используя, например, такие емкие концепты, как «бытие-в-мире». Психоанализ не примкнул ни к одному из этих полюсов. Именно психоаналитический дискурс оказался способен породить собственную технику, не прибегая к заимствованиям, сохраняя почтительную дистанцию по отношению как к естествознанию, так и к философии, и при этом внося собственный методологический вклад в другие гуманитарные сферы, включая социальную философию, культурную антропологию и культурологию, литературную критику, искусство.  

Главным и специфичным методологическим инструментом психоаналитика выступает интерпретация, независимо от того, к чему, собственно, прилагается метод: к ассоциациям и сновидениям конкретного пациента, мифам или произведениям искусства прошедших эпох, феноменам массовой психологии, религии, психоистории. И хотя современный аналитик не имеет возможности  пригласить, скажем, Леонардо да Винчи, на кушетку, идентичные принципы истолкования применяются как в текущей терапевтической работе, так и в довольно туманной области психобиографии, разве что, во втором случае преодолевается сопротивление не личностного бессознательного, а исторического прошлого, скрывающего от нас важные жизненные обстоятельства анализируемой персоны. В этом пункте обнаруживается удивительное свойство метода: он единообразно реализуется и в психотерапевтической практике в качестве исцеляющего средства, и в обширном поле конструирования теории, где он выполняет функцию обоснования. 

Значительный вклад в понимание психоанализа как герменевтики особого типа внес французский философ Поль Рикер, к некоторым дефинициям и идеям которого мы теперь обратимся. Согласно П. Рикеру [12], интерпретация – это работа мышления, которая выражается в расшифровке смысла, стоящего за очевидным смыслом, в раскрытии уровней значения, заключенных в буквальном значении.

Таким образом, интерпретация не сводится к простому декодированию сообщений на основе заранее установленного кода, – это искусство, оперирующее не знаками, но символами. Под символом понимается всякая структура значения, где один смысл – прямой, исходный, буквальный, подразумевает одновременно и другой смысл – косвенный, скрытый, иносказательный, который может быть понят лишь через первый [12]. Рикер подводит нас к мысли, что психоанализ изначально был и остается практикой и методологией даже в тех областях, где он предстаёт в качестве теории или доктрины. Психоаналитическая мысль начинается с сомнения в претензии сознания постичь самое себя и оборачивается последовательным разоблачением механизмов ложного сознания. Неважно, научный текст или традиционный ритуал с кушеткой – психоанализ всегда остаётся практикой подозрения и поиска скрытого завуалированного смысла. Это позволяет Рикеру рассматривать психоаналитическую герменевтику в более широком философском контексте наряду с декартовским методическим сомнением и кантовской критикой.

Формирование психоаналитической практики стало возможным благодаря осуществленному З. Фрейдом кардинальному методологическому повороту: от классической картезианской интроспекции и психофизических экспериментов XIX века – к глубинной герменевтике века XX. В свою очередь, психоаналитическая теория складывалась, используя меткое выражение Поля Рикера, в драматическом и плодотворном «конфликте интерпретаций»; в столкновении научных альтернатив родилось все многообразие теоретических подходов и моделей. Однако даже предельно оппозиционные направления в психоанализе роднит общее представление об аналитическом процессе как о постепенном прохождении определенных «ступеней понимания» психической реальности анализанта, требующем от аналитика особого искусства, чуткости и интуиции.

В эпоху постнеклассической науки возникает новый интерес к психоаналитическому дискурсу. Он обусловлен не столько тем, что психоанализ стал приближением к некоторой истине, осветив тёмные стороны человеческой природы (как это, в духе ницшеанской фразеологии, провозглашал З. Фрейд и его первые приверженцы), а скорее тем, что именно с психоанализом исторически связаны весьма существенные, даже поворотные преобразования в самой системе производства гуманитарного знания, в отношении к познающему субъекту, эмпирическому факту и личностному смыслу. 

Ни в одной другой научной дисциплине до появления психоанализа эмпирический факт не сближался с индивидуальным смыслом в такой степени, так тесно, вплоть до полного исчезновения дистанции, как это произошло уже в первых основополагающих трудах З. Фрейда.1 Ни в одной другой научной дисциплине до Фрейда субъективность и субъектность познающего (в нашем случае, аналитика) не приобретала такого значения, не становилась столь весомым динамическим фактором и проблемой, как это было отражено в концепции контрпереноса.2

Более того, психоанализ открывает новый тип познающего субъекта, уже не способного в полной мере объективировать (вынести за пределы своего субъективного мира) познаваемое и нуждающегося для понимания себя в диалоге, т.е. фактически в отношении к другой субъектности. Фрейд возвращает в фокус научного внимания индивидуальное (в его взаимосвязи и конфликте с массовым и социальным), однако как раз эта категория и преодолевалась классической наукой как синоним пристрастного, необъективного и недостоверного. 

Наконец, именно в психоанализе была впервые по-новому артикулирована проблема смысла: смысл не гарантирован и не предзадан наличной структурой языка и актуальным культурным контекстом; он не извлекается в готовом виде посредством специального ключа – кода, но представляет собой явление процессуальное, постепенно проступая в ходе взаимодействия сначала сознания и бессознательного (сновидение), затем – аналитика и анализанта (интерпретация).

Все важнейшие преобразования методологии и практики стали возможны в  психоанализе благодаря переосмыслению ключевых категорий западной новоевропейской философии: сознания и смысла.

Как писал Рикер в работе «Конфликт интерпретаций» [12], психоанализ не только открыл нам безграничную область «темного бессознательного», но и показал, что сознание так же темно. Рикер наряду с другими исследователями соотносит Фрейда с еще одной ключевой фигурой его эпохи – Карлом Марксом, – в том смысле, что оба стремились разоблачить ложное сознание, вскрыв его механизмы, и оба были убеждены, что такое разоблачение обернется существенными преобразованиями: по Марксу, в общественной жизни,  по Фрейду, – в частной. Рикер писал: «Все, что мы после Фрейда можем говорить о сознании, заключено в следующей формулировке: сознание является не источником, а задачей» [там же]. К этому пониманию Фрейд приходит в эпоху, когда представления о самодостоверности и непосредственной данности содержаний сознания субъекту еще не преодолено. Так, в 1889 г., когда Фрейд был уже на пороге своих первых открытий, другой классик – французский философ Анри Бергсон публикует программную работу «Опыт о непосредственных данных сознания» [1]. Именно эта непосредственная данность, самоочевидность и самодостоверность и ставятся психоанализом под сомнение. Сознание не является хозяином в собственном доме, оно не может обрести истинное знание в себе самом, подлинные смыслы и первопричины душевной жизни скрыты от него; осознанность – не отправной пункт, а лишь то, что может быть достигнуто в определенной степени при определенных  условиях. Или как у Рикера: «Сознание – это движение, которое постоянно отвергает собственную исходную точку и только в конце обретает веру в себя» [12].

Гениальность прозрений З. Фрейда состояла, в частности, в том, что в этой общефилософской проблеме сознания он увидел и проблему личностную, индивидуальную, составляющую ядро невротического страдания, а тезис «сознание – это задача» положил в основу своего метода: «Там, где было Оно, должно утвердиться Я» [16].  

Коль скоро истинный смысл того или иного явления, события или процесса скрыт от сознания, искать его следует не там, где это стало привычным. Фрейд осмелился увидеть или заподозрить присутствие смысла там, где его меньше всего ожидали найти, – в сфере случайного и неясного, до конца не определимого, где мышление даёт сбой, а язык лишается привычных и однозначных форм выражения. Это сфера когда-то забытого, оговорок, ошибочных действий, сновидений, детских грёз и страхов, т.е. всего, что ещё не было выражено ясно и осмысленно, для чего требуется какой-то особый язык, другое мышление и другая логика. Герменевтика психоаналитического процесса как раз и потребовала такой логики, так как попросту не могла довольствоваться классическими новоевропейскими моделями и основанными на рационалистическом подходе представлениями о субъекте, сознании и смысле.

Людвиг Витгенштейн в «Логико-философском трактате» сформулировал ограничительное правило: «То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать» [3]. Это строгое предписание было призвано «обозначить границу мышления» или, точнее, выражения мыслей. Такую границу можно установить только в языке, и все, что лежит по ту сторону данной границы, будет просто бессмыслицей [там же]. Мир, по Витгенштейну, есть совокупность фактов, а не вещей. Границы мира заданы границами языка.

По мере создания собственного учения основатель психоанализа сознательно нарушал введенный Витгенштейном запрет, это суровое логическое ограничение, пытаясь говорить о том, о чем во фрейдовскую эпоху ещё не было возможности изъясняться с подобающей научной строгостью. Что явилось следствием нарушения указанного запрета?

В психоанализе граница мыслимого становится менее жёсткой, более подвижной и проницаемой. Витгенштейн не только не заглядывает за эту границу, но и предпочитает на ней вовсе не фокусироваться, ибо граница всегда предполагает две стороны, а помыслить вторую, другую сторону невозможно: там обрываются и мышление, и язык [3, 13]. Там, где, согласно Витгенштейну, начинается бессмыслица, Фрейд открывает сферу бессознательного, поле темных, ускользающих смыслов, проявляющихся, вопреки сопротивлению сознания, в процессе интерпретации; таким образом, Фрейд переопределяет границы смыслового пространства классической психологии мышления и логики. Он последовательно разрабатывает язык, позволяющий преобразовать мнимую бессмыслицу в систему потаенных глубинных смыслов. Позднее Жак Лакан, предложив хрестоматийную формулу «Бессознательное структурировано как язык» [8], фактически разомкнул исходный клинический круг психоанализа, включив аналитическое наследие в более широкий контекст гуманитарных проблем, охватывающий логику, семиотику, семиологию и семантику.

Благодаря психоанализу в XX в. происходит постепенный и закономерный переход от обоснованной Витгенштейном логики фактов к провозглашенной позднее Жилем Делёзом логике парадоксов [4]. Первая рождается в полемике с Аристотелем, вторая берет за основу «Алису в стране чудес» Кэрролла. Если первая обращена к совокупности фактов, определяющей все, что имеет место, и всё, что не может его иметь, то вторая базируется на парадоксе чистого становления, изменчивости, взаимообратимости, и предполагает нескончаемую «игру смысла и нонсенса». В этой «игре» смысл рождается из своего отрицания, из того, что Витгенштейн помещает за границей мыслимого и называет «бессмыслицей», того, что первоначально не имеет места и не мыслится в мире витгенштейновой логики. Ещё-не-мыслимое, ещё-не-вербализованное, предстающее как нонсенс, бессмыслица не отрицает смысл, но находится в сложных отношениях с ним и обеспечивает его последующее проявление. Эти сложные отношения в психоанализе можно описать как отношения между языком сознания и языком бессознательного.

«Бракосочетание между языком и бессознательным, – констатировал Жиль Делёз [4, с. 11], – уже нечто свершившееся. Оно празднуется на все лады».

Согласно Делёзу, логика здравого смысла утверждает, что у всех вещей есть четко определенный, фиксированный смысл; но суть парадокса состоит в утверждении двух смыслов одновременно. Такое одновременное утверждение двух смыслов и есть нонсенс. Делёз ссылается на учение Платона, в котором выделены два измерения: 1) измерение ограниченных, обладающих мерой вещей, измерение фиксированных качеств, предполагающих указание на предмет в данный момент времени; 2) чистое становление вне какой-либо меры, пребывающее сразу в двух смыслах и избегающее настоящего [4, с. 12].

Предпосылки парадоксальной логики Делёза обнаруживаются в психоанализе Фрейда, в его классическом «Толковании сновидений», где фактически постулируется, что конкретное содержание сознания (например, образ сна) несет в себе одновременно два смысла: 1) поверхностный, явный или манифестный, уже доступный сознанию, и 2) латентный, еще не раскрытый, ускользающий, требующий для своего выявления направленных усилий и интерпретации. Причем первый не отсылает ко второму, но скорее искажает, маскирует или экранирует его.

Жиль Делёз отмечает, что смысл всегда предшествует обозначению [11, с. 257]. Он подобен сфере, куда говорящий уже помещен, и всегда предполагается, как только некто начинает говорить. Без такого предположения невозможно было бы начать речь. При этом, говоря нечто, я никогда не проговариваю смысл того, что подразумевается моим высказыванием. С другой стороны, всегда можно сделать смысл того, о чем говорится, объектом следующего предложения, смысл которого, в свою очередь, тоже не проговаривается [там же]. Данное наблюдение приводит Делёза к идее «парадокса неопределенного регресса, имеющего сериальную форму»: любое высказывание или обозначение несёт в себе смысл, который раскрывается посредством следующего высказывания или обозначения, и т.д., так что процедура прояснения смысла порождает потенциально бесконечную серию уточняющих друг друга утверждений. Подобный сериальный принцип действует и в психоанализе; он находит отражение в базовом методе свободных ассоциаций. Каждая последующая ассоциация способна изменить контекст понимания и смысл предыдущей. Вся серия спонтанных высказываний анализанта воссоздаёт процесс становления смысла, в котором сознательные и ещё не осознаваемые значения участвуют одновременно.

Говоря об особой логике смыслопорождения и раскрытия смысла в аналитическом процессе, необходимо упомянуть об еще одной революции, которая была инициирована психоаналитической герменевтикой: согласно Мишелю Фуко и Альфреду Лоренцеру [9], это радикальный переворот в отношении «врач – пациент». Этот сдвиг наметился как необходимый уже в классическом случае Анны О. Йозеф Брейер, испугавшийся внезапно проявившегося переноса своей пациентки и собственного контрпереноса, фактически не смог перейти к качественно новой профессиональной позиции. Он предпочел отказать пациентке в лечении, спасая репутацию врача. Осмысление Фрейдом этого казуса из практики его коллеги наметило новый горизонт. Если раньше, как отмечал Альфред Лоренцер в «Археологии психоанализа» [9], анамнез устанавливался врачом, который задавал пациенту вопросы согласно четкой схеме и сам дирижировал коммуникацией, то в психоанализе инициатива и выбор темы переходят к пациенту. Фрейд обозначил эту революционную перемену как взаимоотношение свободных ассоциаций пациента и парящего внимания аналитика, задачей которого является побуждать к предельно некритическому рассказу обо всем, что только приходит в голову, без цензуры и отбора.

Врач-ортодокс ищет и констатирует у пациента наличие того, о чем уже знает, что является фактом медицинского знания; набор вопросов и тем определяет нозология. Психоаналитик учится присутствовать при становлении смысла – скрытого, неочевидного, доречевого, первоначально бессознательного. Медицина, психиатрия – это диктат очевидного, торжество уже сложившегося, ставшего знания, узнающего самое себя в жалобах пациента; психоанализ – драматургия становящегося и ускользающего смысла, искусство обнаружения неочевидного. Вместо объективации болезни (полного самовластия клинического взгляда, стремящегося сделать неизменный лик болезни прозрачным, проявленным, как это описывал М. Фуко, [17]) в психоанализе разворачивается то, что Вильфред Бион назвал «динамикой непонимания». Как отмечал Бион, «психоаналитик может привнести нечто неизвестное философу науки, поскольку обладает опытом динамики непонимания; психоаналитик практически оперирует проблемой, к которой философ подходит теоретически» [2, с. 145]. 

В этом краеугольном пункте своевременно затронуть вопрос о взаимодополнительности научного объяснения и интуитивного понимания в психоанализе. Эти два аспекта герменевтики Вильгельм Дильтей противопоставлял как альтернативы, доминирующие соответственно в науках о природе и науках о духе; однако в психоанализе их конфликт преодолевается, а противоречие снимается. Петер Куттер в работе «Современный психоанализ» [7] утверждает, что психоаналитический метод подобно медали имеет две стороны, обе из которых лицевые, а именно – объяснение и понимание.

Объяснение выстраивается психоаналитиком в соответствии с общими для всех людей закономерностями, в частности, психического развития. Использование психологических законов позволяет аналитику классифицировать доминирующие у пациента типы поведения, чувств и мышления и тем самым обосновать свое понимание с научной точки зрения. Понимание включает в себя способность аналитика отмечать индивидуальные, эндемичные черты личности анализируемого и его биографии. Личный опыт терапевта – например, воспоминания об эмоциях, пережитых им в связи с собственной влюбленностью в случае, когда рассказ пациента касается именно любви, – является важным личным подспорьем на пути понимания чувств пациента.

Петер Куттер [7] выделил шесть последовательных ступеней понимания, которые проходит аналитик в толковательном процессе. Обозначенная поэтапность истолкования связана с важнейшими характеристиками методологически верной интерпретации – с её когерентностью и своевременностью. 

Первая ступень представляет собой восприятие слов пациента, которое может оказаться неполным как вследствие естественных ограничений поля сознания, так и в силу действия фильтров недоверия, возникающих в конкретной коммуникации.

Вторая ступень включает в себя процесс переработки воспринятого и оказывается первой попыткой приблизиться к психоаналитическому предпониманию пациента. На данном этапе главная роль отводится герменевтическому подходу, подразумевающему использование терапевтом в аналитических целях собственного личного опыта. Незаменимым союзником здесь выступает эмпатия.

Третья ступень, в отличие от первых двух, требует от психоаналитика использования в процессе понимания пациента психоаналитических концепций «желания и сопротивления» и «переноса и контрпереноса». Данные концепции, а также упомянутая в рамках «второй ступени» эмпатия являются важнейшими инструментами психоанализа. 

Четвертая ступень представляется этапом наиболее сложным. Это совмещение или синтез трех предыдущих этапов, который позволяет аналитику на основании текущего процесса составить предварительный «внутренний образ анализируемого». Данный «образ» может первоначально оказаться вполне субъективным, пристрастным и относиться скорее к вымыслу, чем к реальности. 

Пятая ступень состоит в сличении «внутреннего образа пациента» с ранее известными психоаналитику примерами проявления стереотипных отношений. Предпринимая это, психоаналитик вносит в свое первоначальное мнение некоторые коррективы. Большое значение на данном этапе приобретают сведения, полученные терапевтом в течение учебного анализа, а также его собственный жизненный опыт, связанный с переживаниями тех же чувств, о которых упоминал пациент. 

Шестая ступень знаменует собой переход к использованию собственно теории психоанализа, т.е. психоаналитической концепции личности и учения о болезнях. Даже в том случае, когда в течение пяти предыдущих этапов аналитику не приходилось вплотную заниматься теоретическими конструкциями психоанализа, находясь на шестой ступени, он сознательно или бессознательно к ним обращается. Предварительный эмпирический образ сопоставляется с существующим на этот счет образом теоретическим. Таким путем психоаналитик получает дополнительную возможность уточнить предполагаемые причинно-следственные связи между симптомами пациента и его внутренними конфликтами. Так, согласно Куттеру, происходит непосредственный контакт психоаналитической теории и практики [там же].

Наконец, седьмая ступень представляет собственно психоаналитическое толкование. Последнее может считаться таковым лишь в том случае, если, к примеру, наряду с констатацией факта сопротивления со стороны пациента, делается указание на вид и причину данной реакции [7].

Описанное Куттером поэтапное развертывание психоаналитического герменевтического процесса предполагает органичный синтез объяснения и понимания, что является непростой методологической задачей, ведь со времен Дильтея эти две стратегии познания рассматриваются как противоположные и несводимые друг к другу, в той степени, в какой традиционно противопоставляются в науке природа и дух, естественнонаучное и социально-ориентированное исследование. Интерпретация, опирающаяся на чистое (интуитивное) понимание без объяснения, лишается продуктивной связи со своей теоретической основой, объяснение же, которое обходится без понимания, рискует стать теоретической редукцией, простой подменой индивидуального смысла уже установленным фактом или идеологическим конструктом. Соединение в аналитической практике этих противоположностей – вопрос высокого и тонкого искусства аналитика.

Целостное понимание интерпретации как ключевого момента аналитического процесса складывается не только на основе работ самого З. Фрейда, но и благодаря усилиям его последователей – постфрейдистов, таких как Дж. Стрейчи, Р. Гринсон, Дж. Сандлер, П. Куттер. Согласно этому пониманию, в анализе все есть текст, подлежащий истолкованию: не только предлагаемый психический материал в виде воспоминаний, ассоциаций, сновидений, но и всевозможные маневры сопротивления, реакции переноса и контрпереноса. Иными словами, аналитик имеет дело с тотальностью еще не расшифрованного текста; как египтолог, склонившийся над папирусом, он должен обуздывать себя, дабы не привносить в этот текст уже известные значения и археологические штампы, но позволить раскрыться его глубинным неведомым смыслам.

Основная проблема истолкования традиционно видится в сопротивлении анализанта. Аналитический сеанс представляет собой сложное драматическое действие; это, по сути, драматургия смыслопорождения, в которой инерционное сопротивление открытию нового смысла, вызванное желанием избежать повторной травмы и боли, дополняется общей семиотической сопротивляемостью пациента. Ведь последнему трудно отказаться от стереотипов обыденного мышления, от привычки не видеть и не слышать то, что не укладывается в уже сложившийся образ Я и мира [15, с. 99 – 100]. 

Однако еще одна ловушка скрыта в недрах самой теории, предоставляющей аналитику определенные объяснительные принципы и модели. Карл Густав Юнг [18, с. 123 – 124] описал ее как аналитическую редукцию, лежащую в основе так называемого редуктивного подхода. Юнг предупреждал об опасностях редуктивной интерпретации, сводящей сложно дифференцированные символические конструкции сна, вымысла или фантазма к более простым исходным предпосылкам, первопричинам, элементарным психическим содержаниям и базовым процессам. При таком подходе многозначный полисемантичный образ или символ подменяется одномерным знаком или симптомом, а сложная смысловая связь феноменов душевной жизни – линейной, причинно-следственной цепочкой, выстроенной по принципу психического детерминизма. 

В качестве альтернативы Юнг предложил собственный метод амплификации [5, с. 183 – 200], обеспечивающий приращение смысла в анализе посредством расширения культурного контекста и обращения к мифам, фольклору, произведениям литературы и искусства, словом, к различным источникам духовного опыта человечества. Амплификация, предложенная Юнгом, – это соотнесение личностных смыслов с ценностными универсалиями и смыслами культуры, помещение субъективного смысла в более широкий и одновременно глубинный социокультурный или архетипический контекст. 

Юнг чётко разграничивал так называемое каузально-редуктивное, объективирующее истолкование (интерпретация на объектном уровне) и синтетическое, или конструктивное истолкование (интерпретация на уровне субъекта), при котором все элементы анализируемого материала соотносятся с аспектами и тенденциями внутренней жизни анализанта, с его глубинными личностными образованиями и смыслами [18].

Редуктивная интерпретация – один из соблазнов, поджидающих аналитика, который очарован стройностью теории и стремится найти как можно больше её подтверждений в своей практике ради приобщения скорее к сакральному фрейдовскому знанию, нежели к неизреченной субъективной правде пациента. Такое сведение к уже известному и очевидному позволяет аналитику справиться с тревогой непонимания и может рассматриваться, как специфически-профессиональный защитный механизм. В то же время воздержание от редукций – важный профессиональный навык, требующий от искушенного в теории психоаналитика некоторой интеллектуальной аскезы.

Видимо, несоответствие между многозначным феноменом бессознательного и редуцирующей его интерпретацией непреодолимо, и оно выступает не только одной из главных методологических трудностей, но и условием развития психоанализа как смыслопорождающей дискурсивной практики.

В заключение еще раз подчеркнем, что интерпретация в психоанализе не является проблемой сугубо технической, затрагивающей специальные нюансы аналитической работы. Это своего рода стрежневой компонент, соединяющий теорию и практику. И вместе с тем, поворотный пункт в развитии психологической методологии, потребовавший для своего обоснования существенных изменений в традиционном понимании человеческой души, логике её изучения, наконец, во всей системе отношений между душой и её целителем. 


ЛИТЕРАТУРА


  1. Бергсон А. Собрание сочинений в 4-х т. Т.1. Опыт о непосредственных данных сознания. Материя и память. – М.: Московский клуб, 1992. – 336 с.
  2. Бион В. Внимание и интерпретация. – СПб.: Восточно-Европейский институт психоанализа, 2010. – С. 145.
  3. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. – М.: «АСТ, Астрель», 2010. – С. 8 – 14. 
  4. Делёз Ж. Логика смысла. – Фуко М. Theatrum philosophicum. – М.: «Раритет»; Екатеринбург: «Деловая книга», 1998. – 480 с. 
  5. Дикманн Х. Методы в аналитической психологии. – М.: ООО ЦГЛ «РОН», 2001. – С. 183 – 200. 
  6. Когут Х. Размышления о самоанализе Фрейда / Kohut H. Die Zukunft zu allgemeine Themen und zur Psychologie des Selbst. – Frankfurt am Main: Surkamp Verlag, 1975. – S. 93 – 139. 
  7. Куттер П. Современный психоанализ. Введение в психологию бессознательных процессов. – СПб.: Б.С.К., 1997.
  8. Лакан Ж. Четыре основных понятия психоанализа. Семинары: Книга XI (1964). – М.: Гнозис // Логос, 2004. – С. 30. 
  9. Лоренцер А. Археология психоанализа: интимность и социальное страдание // Серия «Библиотека психоанализа»– М.: Прогресс-Академия, 1996. – 303 с.
  10. Лэйнг Р.Д. Использование экзистенциальной феноменологии в психотерапии // Эволюция психотерапии. Т. 3. «Let it be...»: Экзистенциально-гуманистическая психотерапия. М.: Класс, 1998.
  11. Маркова Л.А. Наука и логика смысла Ж. Делёза. Философия науки. Выпуск 6. – М.: Институт Философии РАН, 2000. – С. 254 – 281. 
  12. Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о гер­меневтике / Пер. с фр., вст. ст. и коммент. И.С. Вдовиной. – М.: Академический Проект, 2008. – 695 с.
  13. Сутер Р. Интерпретируя Витгенштейна: Облако философии и капля грамматики / Suter R. Interpreting Wittgenstein: A cloud of philosophy, a drop of grammar. – Philadelphia: Temple univ. press, 1989. – XVI, 256 p. 
  14. Улановский А.М. Феноменологический метод в психологии, психиатрии и психотерапии // Методология и история психологии, 2007. Т. 2. Выпуск 1. – С. 130 – 150.
  15. Филатов Ф.Р. Семиосфера психоанализа: постановка проблемы // Российский психологический журнал, Москва, Издательство: КРЕДО, issn: 1812-1853. – 2014. – Том 11, №3. – С. 86 – 100.
  16. Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. Лекция тридцать первая: «Разделение психической личности». – М.: Наука, 1991. – С. 349.
  17. Фуко М. Рождение клиники: Археология врачебного взгляда. – М.: Смысл, 1998. – 310 с.
  18. Юнг К.Г. Психология бессознательного. Глава VI. «Синтетический, или конструктивный метод». – М.: Канон, 1994. – С. 123 – 134.

1 Научное (сайентистское) требование достоверности здесь неотделимо от принципа субъективной значимости. Ведь в психической реальности пациента достоверно то, что личностно / субъективно значимо, даже (и, прежде всего) когда значимость эта пациентом не осознаётся. Например, желание и травма в качестве эмпирических фактов распознаются аналитиком по сгущениям, хитросплетениям и разрывам чувственной и смысловой ткани субъективного опыта анализанта, где, точно в тексте, красноречиво как само означающее, так и его отсутствие, искажение, замена. Значимое становится достоверно значимым, когда его осознание встречает сопротивление. Преодоление этого сопротивления и дарует анализанту его выстраданную и осознанно прожитую правду. Эмпирическим доказательством служат инсайт и катарсис анализанта, так что аналитик не может довольствоваться исключительно собственной проницательностью, подобно врачу, определяющему облик болезни по её объективным клиническим признакам. В анализе познающий субъект добивается прироста знания, лишь заручившись восприимчивостью и осмысленностью познаваемого субъекта. 

2 И, пожалуй, нигде раньше так не проявлялась обратимость отношений «познающий – познаваемый»: аналитик в контрпереносе становится потенциально анализируемым, он сам нуждается в другом познающем, в анализе и супервизии.